rezerved (rezerved) wrote,
rezerved
rezerved

Отсроченные поминки


Говорят, Андрея выписали всё же с диагнозом «рак». И состояние у него соответственное.

 

А сегодня я впервые (просто я отшельник и редко выхожу из дома) видел двух женщин (мать и дочь), пришедших в магазин в масках. Они брали сигареты «Уинстон»… и следующая за ними женщина тоже брала сигареты.

 

Под катом – текст, который я набрал 20 ноября, когда под бутылку красного вспоминал покойного отца. А потом вдруг вспомнил про Андрея…

 

Как это всё связано между собой? Просто Андрей больше тридцати лет курил, как паровоз… И мой батька – тоже, всю жизнь… Что же вам сказать, мои курящие друзья? Могу только сказать, что не надеюсь вас в чём-то убедить… и вместе с тем: жалею вас и люблю. Не читайте то, что под катом.

 

 

 

 

…В Саратове погода сейчас хмурая, пасмурно, около ноля, а вчера и позавчера моросило, так что на улицах до сих пор грязновато. И неуютно. В такую погоду мысли сами собой соскальзывают на какую-нибудь тоскливую тему. Да и повод есть: сегодня шестая годовщина с того дня, как умер мой отец. Сижу, пью, вспоминаю.

 

Он был очень хорошим и добрым человеком. Классический типаж «учитель физики»: чуть ниже среднего роста, полноватый, в очках, с лысиной, как у Евгения Леонова. Он и манерами чем-то напоминал Леонова. И обладал отличным чувством юмора. А его невозмутимость, уступчивость и доброта казались настолько беспредельными, что моя мать, женщина очень жёсткая и язвительная, с издёвкой называла его «иисусиком».

Вот только на оценки по физике его уступчивость почему-то не распространялась. И в ситуациях, где другие учителя, поддаваясь давлению системы, поступали по принципу «два пишем, три в уме» - он ставил «два». Даже в четверти. Конечно, за год в итоге такой ученик вытягивал на «троечку»… Но многих и эта оценка не устраивала, и они потом долгие годы таили обиду… А обижаться надо было на себя.

Дело в том, что отец был очень хорошим учителем. Объясняя материал, он пользовался такими точными и яркими сравнениями, которые сразу помогали понять суть физического явления. А ещё у него была какая-то своя система натаскивания на решение задач, благодаря которой ученики из каждого его выпуска поступали в МИФИ, МФТИ, Бауманское училище, Новосибирский университет… а уж в институты рангом пониже, техникумы и военные училища – без счёта… И это - из ничем не примечательной школы в посёлке Петров Вал – это крупная станция под Камышином, что-то типа пресловутого Урюпинска из той же самой Волгоградской области. Отец и сам так и остался неприметным учителем. Возможно, потому что директор этой школы тоже был учителем физики…

Не знаю, что давалось ему тяжелее: его мягкость или его жёсткость. Он очень много курил. На переменах лаборантская физкабинета (как он оборудовал кабинет! – это была гордость отдела образования Приволжской железной дороги: не отходя от пульта на демонстрационном столе, можно было щелчками нескольких тумблеров задёрнуть шторы, опустить экран, включить кинопроектор на другом конце класса и т.п.) просто утопала в сизом дыму. Но на уроках он был неизменно спокоен, шутлив, и даже самых отъявленных шалунов умел осадить или выпроводить с урока без злости, с прибаутками…

Он умер от рака лёгких. Кто не знает, поверьте мне: это очень мучительно. Последние десять лет он прожил исключительно за счёт забот и душевных сил моей матери. Она его «держала». Последние года три он жил на обезболивающих. Последние пару месяцев он уже практически не вставал, но и лежать ему было больно, каждый кашель отдавался адской мукой… и всё никак не кончался. У изголовья его кровати всегда должен был стоять стакан с тёплой водой – выяснилось, что только постоянно смачивая горло, он может удерживаться от кашля, который стал для него пыткой. К этому времени отец уже не был похож на себя, он покрылся пятнами, страшно похудел и напоминал ожившего мертвеца из американского ужастика. Сидя у его кровати, я пытался заставить себя погладить его по голове – и не мог: мешал какой-то барьер, мне было страшно… Я брал его за руку – но через некоторое время он сам убирал из моей ладони свои костлявые пальцы…

Я приехал из Саратова за день до его смерти, привёз бутылку домашнего грузинского вина, которую подарила мне мама одного ученика. Мы выпили – отец, мать и я; оказалось, что «на посошок». По-моему, он сам решил, что пора уйти… пока я рядом… просто, чтобы мне не нужно было через три-четыре дня срываться и ехать обратно в Петров Вал… Кто прошёл через это, знает, что умирающему, которого «держат», как сорвавшегося альпиниста – за руку над пропастью, достаточно просто самому «разжать пальцы»…

Последние недели в изголовье его кровати круглосуточно горел свет – отец под действием обезболивающих то на полчаса погружался в забытьё, то выныривал из него – и так постоянно. Он уже не мог читать дешёвое чтиво и разгадывать кроссворды – занятие, за которым он, как многие старики, коротал годы, оставшиеся до смерти. Но, как он сам успел рассказать, один из его полуснов-полуглюков был таким: ему привиделась книга, в которой отсутствовали все слова. Вместо букв стояли пустые клеточки, как в сканворде, и он должен был, заполнив их, восстановить весь текст. Отец рассказывал, что во сне ему это казалось очень важным, словно от этого что-то зависело, и говорил о чувстве, с которым он встретил этот вызов. «Ничего, справлюсь, - подумал он. – У меня словарный запас большой…»

Напоследок он проявил неожиданную, очень несвойственную ему неуступчивость ещё в одном вопросе – он так и умер некрещёным. У него было время подумать, и кто только его не уговаривал… Но он не принял крещения. Соседские старухи чуть не плевались вслед его гробу, хотя в один голос говорили, что человек он был хороший и мухи в жизни не обидел. Но это отдельная тема…

За два месяца до его смерти (когда уже всё было ясно) я написал стих, посвящённый этому событию. Некоторые уже читали его в моём прежнем журнале, но… сегодня поминки… я опубликую его ещё раз.

 

Здесь никто не решает за нас.

Выбираем из тысячи зол.

Каждый сам себе выберет час.

Каждый сам себе вытешет кол.

 

Каждый сам себе выроет ров,

Каждый сам себе вынесет крест,

Каждый сам себе выпросит дров,

Каждый сам себе выберет жест.

 

Примостившись на зябком краю,

Каждый сам себе выключит свет.

И на просьбу о месте в раю

Каждый сам себе выскажет: «Нет».

 

 

Я, конечно, не читал родителям этот стих. Но утром в день смерти отец дотянулся до выключателя и погасил горевшую в изголовье лампу. Я слышал этот щелчок из соседней комнаты. Через некоторое время мать вошла к нему в спальню и спросила: «Что это ты свет выключил?» «А я думал, что всё уже…» - чуть слышно ответил он (у меня холодок пробежал по коже). Вечером он умер. Перед смертью он перевернулся со спины на правый бок и лежал на самом краю кровати.

 

 


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment