?

Log in

No account? Create an account

November 12th, 2009


Весь 1982 год был каким-то нездоровым, тяжёлым, буквально гнетущим. К тому же, я тогда окончательно утвердился в мысли, что выбрал неверную стезю, и решил бросить университет. Хотя… главной причиной была всё-таки неразделённая и неудержимая любовь. Ну, не мог я больше видеть на общих лекциях до боли знакомый профиль одной девушки из параллельной группы. Хоть на лекции не ходи. Да я последний семестр на них практически и не ходил. Правда, это не помешало мне сдать последнюю сессию на «отлично», и только что заступивший тогда на должность декан филологического факультета В.В. Прозоров потратил сорок минут, уговаривая меня забрать заявление об отчислении по собственному желанию. Зря потратил; универ я всё-таки бросил. Правда, потом вернулся и доучился… и женился на той самой девушке… но это уже совсем другая история. История совсем другого человека, которым я вернулся потом из армии.

А где-то в начале 82-го года мне приснился Ленин… Помимо прочего, меня тогда угнетала мысль, что не только я, а вся страна выбрала какой-то неверный путь - и движется куда угодно, только не к коммунизму. Изучение общественных наук, которым на филфаке уделялось не меньше времени, чем основной специальности, только укрепляло меня в этой мысли. Так, прочитав положенный по программе «Анти-Дюринг» Энгельса, я увидел, что в Советском Союзе построен социализм в точности по заветам… Дюринга, с которым Энгельс вёл яростную полемику. «Значит, предвидели классики такой поворот событий, мысленно обыгрывали такой вариант, - думал я. - И отвергали его, как негодный. Вот интересно, что бы они сказали, увидев наш «развитой социализм»?»

В общем, напросился. Как-то промозглой февральской ночью я получил минутную аудиенцию у Ленина. Во сне, конечно. Условия были очень жёсткие: одна минута и только один вопрос. Любой. Очень неожиданно всё это было, и я, надо сказать, растерялся: что же спросить? А сам уже каким-то неведомым способом предстал перед вождём. Причём, как это бывает во сне, получил возможность чувствовать состояние собеседника – такая как бы гипертрофированная до экстрасенсорной степени эмпатия.

Нужно обязательно сказать, каким нам подавала образ Ленина тогдашняя пропаганда. Она была почти такой же брехучей, как сейчас, только с противоположной политической полярностью. Во-первых, добрый дедушка Ленин, конечно. Во-вторых, гениальный мыслитель. Непобедимый оратор. И прочая, и прочая… Такой слащавый и фальшивый образ. В фильмах – милый и немножко комичный. Этакий чудаковатый сумасшедший физик. Самый человечный человек. Только - гений.

От Ленина, сидевшего передо мной за письменным столом в каком-то тускло освещённом кабинете, у меня сложилось несколько другое впечатление. Прежде всего, я чувствовал, что он смертельно устал. Буквально – смертельно, за гранью человеческих сил. Дело, за которое он взялся, требовало гигантских затрат умственной, душевной, просто биологической энергии, которая восполнялась крайне медленно, а её приходилось расходовать всё больше и больше. Все события двигались его волей, всё нужно было держать под контролем, организовывать и направлять. А в перерывах ещё заниматься самообразованием…

Так и в тот раз – он только что много работал, читал, писал статью, а через минуту за ним должны были зайти товарищи и повезти на какой-то митинг. Дело, насколько я понимаю, было где-то вскоре после Октябрьской революции. У него была всего одна минута отдыха… и я эту минуту отнял. Некие силы, устроившие нашу встречу, сообщили ему, что его очень желает видеть один человек из будущего, которому нужно будет ответить на один вопрос. Впрочем, Ильич имеет право отказаться.

Ленин не отказался. Я – как там у Булгакова: его невольный палач - не могу передать словами, какое чудовищное усилие воли ему потребовалось, чтобы заставить себя отказаться от единственной, вероятно, за несколько суток минуты отдыха, пожертвовать её другому человеку. Но я мог чувствовать его состояние и знаю, что он прошёл через ад. Воля отдала приказ: он нужен другому человеку – значит, должен с ним встретиться, несмотря ни на что. У него был гигантский, бесконечный ресурс воли. Он справился с собой.

Вот это, может быть, главное впечатление от самого Ленина: им двигало огромное чувство долга перед каждым человеком, которому он был нужен. Это – главный, священный долг вождя. (Неплохо бы, чтобы наши новоявленные фюреры хоть иногда вспоминали об этом долге.)

А вопрос… оказавшись в роли его невольного мучителя и от этого окончательно растерявшись, я спросил первое, что пришло в голову: «у нас считается, что вы были непобедимым оратором и полемистом, что вам не было равных в споре – у вас всегда было что сказать, готовы сокрушительные аргументы… скажите, как вы этого добились?»

Моё подсознание, конечно, легко нашло ответ на этот детский вопрос.

Ерунда, ответил Ленин. Никакой я не непобедимый полемист. Бивали, и не раз. Невозможно быть готовым абсолютно ко всему. Ну, что делать, извлекаешь уроки, тщательно готовишься к новой схватке. Чтобы в следующий раз не оплошать.

Минута прошла, аудиенция закончилась. Комнату тут же заполнили какие-то люди: рабочие, матросы – классическая мосфильмовская массовка. Всем им нужен был Ленин; и они уехали вместе с ним на какой-то свой митинг.

А я, проснувшись, готов был кусать локти: ну почему, почему я не спросил его, придём ли мы к коммунизму? Я почему-то верил: Ленин знает ответ. И обязательно скажет… Впрочем, впоследствии жизнь предоставила мне возможность увидеть ответ наяву и воочию. В этом её ответе мы теперь по уши…

Ну - как сказал мне Владимир Ильич в далёком 82-м (или 18-м?) - что делать, нужно извлечь уроки и тщательно готовиться к новой схватке. Чтобы в следующий раз не оплошать.